Название этой статьи Ленина, написанной почти сто лет назад, постоянно всплывало в моих мыслях всю прошедшую неделю, неразрывно ассоциируясь с событиями в Иране и их освещением в российских блогах и СМИ – несмотря на то, что Ильич тогда писал о совсем другой азиатской стране, да и смысл названия статьи был в обличении правящих классов современной ему Европы, данный же пост будет посвящен настроениям, господствующим в народных массах Ирана.
Среднестатистический российский благонамеренно-полупросвещенный обыватель хотя и любит при случае высказать пренебрежение современной Европе, проехаться по поводу «толерастии», но в целом несомненно ощущает себя представителем единой западной цивилизации, так же как и его предки глубоко убежденный в своей несравнимо большей цивилизованности и просвещенности в сравнении со всевозможными «чурками». Что же касается Ирана, то торжество архаики и мракобесия, охватившее в последнее время не только его, но и весь мусульманский мир, воспринимается наблюдающим со стороны обывателем как нечто естественное для народов этих стран, а предшествующие долгие и трудные попытки модернизации – как обреченные на неудачу попытки привить Востоку органически чуждые ему ценности. Между тем едва ли возможно отрицать, что фундамент подлинной цивилизованности – не формальное наличие институтов демократии, светского государства и защиты прав личности, и даже не исправное их функционирование, а воля широких масс к отстаиванию гражданского и личного достоинства, нежелание смириться с их подавлением, без чего неизбежно сползание в варварство и средневековье.
И какой же народ в этом случае ближе к подлинному гражданскому обществу? Тот, среди которого общепризнанным мейнстримом стала мысль о собственном бессилии перед властями, о невозможности каких-либо перемен в результате давления снизу, а слово «революция» неразрывно ассоциируется с «оранжадом», и апологеты и обличители которого не допускают и мысли о том, что революционеры способны играть иную роль кроме послушной массовке на службе опальной фракции правящей элиты? Или страна, где стопроцентный системный оппозиционер, возомнивший было себя вождем подобного «оранжада» оказался помимо своей воли увлечен стремительно радикализующимся антисистемным движением, бросившим вызов самим основам исламской республики – авторитету рахбара, о покушении на который главный реформистский кандидат в президенты еще две недели назад не смел и думать?
Кто больше проникнут гуманистической этикой – восставшие иранцы, избравшие символом своего сопротивления не формально возгавляющего движение оппозиционного политика, не какого-нибудь поддержавшего их богословского авторитета, и даже не одного из погибших активных участников протестов, а девушку, случайно оказавшуюся на улице и убитую лишь потому, что подвернулась под руку озверевшим от крови басиджам – символ походя растоптанного бездушной деспотической машиной «маленького человека»? Или мириады российской офисно-сетевой нечисти, вальяжно оправдывающие участь множества подобных Нед среди своих соотечественников, рассуждая о «государственной необходимости»?
Какие женщины более достойны свободы и независимости – те, что с рождения живя в условиях агрессивного патриархата, отличились в дни протестов особой смелостью и вообдушевлением, увлекая своим примером мужчин, или те их недостойные российские сестры, которые, подобно журналистке «Коммерсанта» бесстыдно пишут: «В Иране прав у женщин так много, что иной раз мужчины уже чувствуют себя ненужным сословием».
( Read more... )

Речь в данном посте пойдет не о самой истории Санды из Португалии – о ней сказано уже все, что можно сказать. Сам я, разумеется, всецело разделяю возмущение решением португальского суда и надеюсь, что и среди моих читателей радующихся «возвращению русской девочки на Родину» не наблюдается. Речь пойдет об «аргументации» основной массы тех, кто активно выражает неприятие реакцией общественности на эту историю.
Существует два безотказных, почти универсальных полемических приема, с помощью которых можно оправдать любую мерзость, высмеять и облить грязью любое сколь угодно благое дело. С первым из них особенно часто должны сталкиваться всевозможные оппозиционные активисты, но и множество людей весьма далеких от всего связанного с политикой встречалось с ним не раз. Это – настойчивое отрицание любого интереса к глобальным проблемам во имя нарочито узко-конкретных забот. «Вместо того, чтобы обличать мировой империализм лучше прибрались бы в собственном подъезде», «Каждый должен работать на своем месте, тогда и наладится жизнь в стране», «Чем бороться за социальное законодательство – усыновили бы хоть одного бездомного ребенка» и т.п. К подобной аргументации примыкает и уверенность в непременной личной корыстной заинтересованности каждого участника любого общественного или политического движения – тут все та же идиотическая неспособность к обобщениям, выстраиванию причинно-следственных связей, замыкание на узко-конкретном, являющееся основой данной аргументации.
Но ничуть не лучше и диаметрально противоположный прием, который и нашел широкое применение в спорах о португальской девочке. Доводы большинства защитников «прав биологической матери», если не считать совсем уж людоедскую их часть с аргументами «русская девочка должна жить в России» и «единственное право ребенка – быть рядом с биологической матерью» (к чести блоггеров подобные речи даже среди оголтелых поцреотов ведет меньшинство, только совсем уж откровенная накипь человеческая типа Гутника) выглядят следующим образом: «Так что теперь всю Ярославскую область отправить в Португалию?», «Теперь всех бедных и пьющих лишать родительских прав?». Ожесточенно воюют с «русофобской истерией» (тем самым способствуя ассоциации всей России с семьей Зарубиных, создавая таким образом повод для русофобии без кавычек), стращают «мировым прецедентом отказа от принципа родительских прав» (хотя подобный «прецедент» был создан задолго до рождения не только возмущенных блоггеров, но и их дедушек, когда вступил в силу первый в мире судебный приговор о лишении родительских прав) – и в довершении всего бросаются обвинениями в «абстрактном гуманизме», хотя на самом-то деле налицо гуманизм самый что ни на есть «конкретный» - озабоченность судьбой конкретного ребенка, помочь которому благодаря вызванному резонансу представился хоть и призрачный, но шанс (что, конечно, не исключает возможности использования этого случая для того, чтобы обратить внимание на ущербность господствующего семейного законодательства, или тяжелое положение российской глубинки, или еще каким-нибудь затронутым глобальным проблемам. Но простая мысль о том, что мотивация защитников Сандры именно такова оказалась недоступна пониманию борцов с русофобией и отрицанием родительских прав.
И если бы подобный подход имел место только в жежешных баталиях – это было бы еще куда ни шло. Но ведь в той же системе координат действовал и португальский судья, для которого сухие внешняя форма закона, созданного для решения абстрактной семейной проблемы, оказались важнее блага и желания конкретной девочки. Впрочем, о самой истории Сандры повторятся нет нужды ибо, как уже было сказано, о ней все, что можно уже написано.

После восстановления этого журнала в нем проведена небольшая редакторская работа. Удалены два наименее удачных поста (про "национал-либералов" и про войну в Грузии). Еще два поста снабжены тэгом "устаревшее", означающим, что в настоящее время автор уже не полностью разделяет взгляды, высказанные в этих записях, но по каким-то причинам решил их все же не удалять.

Идеология как тип общественного сознания в настоящее время отнюдь не пользуется уважением. Словосочетание «идеологическая ангажированность» часто произносится с осуждением, означает узолобость, ограниченность, зашоренность. Идеология считается чем-то безнадежно далеким от реальной жизни, противостоящим трезвому прагматизму и здравому смыслу. При упоминании идеологизированного общества часто представляется Оруэлл, Северная Корея или еще что-нибудь в этом роде. В нашей стране подобный взгляд на идеологию является официальной доктриной уже второе десятилетие (хотя подспудно начал вызревать намного раньше). Уже в начале 90-х официальная пропаганда как-то незаметно эволюционировала от восхваления «политического плюрализма» - разнообразной взаимообогащающей идеологической палитры – к апологии приземлено-утилитарного мировоззрения, презрения к любому пафосу, к любым идеалам, любым проектам преобразования окружающего мира. Последующая эволюция господствующих в стране ценностных установок ни в коей мере не отразилась на данном их аспекте – единоросская доктрина с самого начала основывалась на отвержении любых идеологий и противопоставлении их «реальным делам». Раздувание примитивного жлобско-обывательского патриотизма, нарочито лишенного любого идейного содержания, проповедь бездумной лояльности вышестоящим вполне укладывается в русло все той же последовательной деидеологизации, и даже пресловутая концепция «суверенной демократии» - единственная попытка теоретизирования представителей правящих кругов, не нарушает общей картины, представляя собой не более, чем набор безликих лозунгов.
Чтобы понять эту единодушное неприятие любой идеологии со стороны приверженцев казалось бы в корне противоречащих друг другу животно-потребительского и державно-фельдфебельского мировоззрений, сперва следует уточнить, что же, собственно, представляет собой феномен идеологии, если говорить о нем не в широком – как о любой системе взглядов, а в более конкретном смысле. Любая идеология содержит четкий образ идеального мироустройства, которого общество может быть и не способно достичь в полной мере, но обязано по мере возможности на него походить, и вместе с тем – предлагает детально продуманную систему доводов, подтверждающих превосходство именно этого идеала над всеми иными, тщательно выстроенную аргументацию, позволяющую убедить любого инакомыслящего. Следует также добавить, что означенная система аргументов не учитывать реалии окружающего мира и не совершенствоваться постоянно под их влиянием. Таким образом идеологизированность есть сочетание трезвого реализма с верностью идеалу, представляющая собой альтернативу как безыдейной утилитарности, так и слепой не рассуждающей вере в некие безоговорочно принятые постулаты (как правило освященные традициями). Исходя из этого, становится очевидна абсурдность упреков в адрес приверженцев той или иной идеологии в «зомбированности» - нет сомнений в том, что те, кто слепо предан мертвой традиции или следует сиюминутной личной выгоде, гораздо менее способен к самостоятельным суждениям и гораздо лучше поддается манипулированию.
( Read more... )

Одним из наиболее частых предметов ожесточенных жежешных дискуссий является тема морали, нравственности и мер по их поддержке на должном уровне. При этом за ожесточенными взаимными нападками и горами всевозможного словоблудия обычно отходит на задний план вопрос – а что, собственно, следует понимать под нравственными и моральными нормами, и почему относится к ним следует с тем сакральным трепетом, на котором настаивают всевозможные фофудьеносцы?
Перед тем как отвечать на этот вопрос следует прежде всего заметить, что как бы не были гнусны и противны здравому смыслу суждения означенных фофудьеносцев – в одном они безусловно правы. Мысль о том, что «у каждого – своя мораль», что никаких общих и незыблемых для любого общества, любой эпохи, а следовательно и для каждой отдельной личности нравственных норм не существует – действительно насквозь кощунственна и ведет лишь к полному духовному растлению и распаду. Но и тот факт, что существовавших когда-либо представлений о моральных нормах – многие тысячи, и они кардинально отличны друг от друга – тоже не подлежит сомнению. И разумеется – надо быть исключительно узколобым, ущербным и ограниченным, чтобы объявлять единственно возможным эталоном нравственные нормы, господствовавшие в отдельно взятый исторический период, при определенном общественном укладе, на основе отдельной религиозной доктрины – огульно провозглашая «безнравственными» все остальные пласты человеческой истории и культуры.
Таким образом, перед тем, как рассуждать об «охране нравственных норм» следует сперва отделить зерна от плевел, вычленить те представления о моральных нормах, которые были и остаются едины в любом человеческом обществе, при господстве любого мировоззрения, и только их, очищенных от всего наносного, провозгласить достойными того сакрального статуса, которым окружено понятие «нравственность». ( Read more... )

Уже четвертый год празднование годовщины самого яркого и значительного события в истории нашей страны сменил насквозь искусственный и высосанный из пальца «день народного единства», призванный положить конец ожесточенным спорам о событиях недавнего прошлого, прекратить деление общества на «левых» и «правых», уничтожить любые идейные разногласия и сплотить весь народ воедино во имя… Вот во имя чего его стоит сплотить и остается неясным, поэтому идея «дня народного единства» и потерпела позорный провал. Сам праздник в первый же год оказался приватизирован ультраправыми националистами, и теперь долго, если не всегда будет прочно ассоциироваться с зигхайлями и призывами «мочить чурок» несмотря на все запреты «русских маршей». А отсутствие официального праздника 7 ноября лишь еще больше привлекло внимание к этой дате и обострило споры вокруг нее.
Едва ли есть необходимость оправдывать презрение к существующему «дню народного единства» со стороны не только тех, кто вывесил у себя в ЖЖ вышеприведенный постер, но и многих тех, кто совсем не привержен левым взглядам. Но можно ли считать оправданным столь же безоговорочный отказ от самой идеи прекращения конфронтации вокруг событий девяностолетней давности? Ведь очевидно, что та Революция, как бы ни оценивать ее суть и ее результаты, действительно обернулась глубокой трагедией для миллионов людей, не исключая многих тех, кто посвятил жизнь борьбе за нее; что возвращение столь же яростного взаимного ожесточения, которое наблюдалось тогда, отнюдь не желательно; что сегодняшние перепалки сетевых «красных» и «белых» порой выглядят довольно глупо, ибо ведутся вокруг давно не актуальных вопросов с привлечением обеими сторонами очевидных мифов в качестве аргументов.
Но поэтому-то и нужно уделять еще более пристальное внимание сути идейных разногласий противостоявших тогда сил и их нынешних идейных наследников, предоставив каждому из означенных идейных течений как можно более широко пропагандировать свои идеалы, оттачивая и совершенствуя их в полемике друг с другом. «Холодная» гражданская война, сражения которой происходят не на фронтах, а в стенах парламентов, на страницах прессы и на интернетовских форумах, является нормальным состоянием подлинно здорового общества. А то общество, в котором не происходит подобной борьбы, которое лишено потребности в ожесточенных идеологических спорах, бездумно сплотившись в летаргическом «народном единстве» - духовно мертво. Подобная «холодная» гражданская война ничуть не противоречит диалогу противостоящих сил, заимствованию здравых элементов из враждебных доктрин, наличию единых ценностей, разделяемых по обе стороны баррикад. Ведь и в настоящей Гражданской войне имели место взгляды, разделяемые всеми противостоящими сторонами (например, понимание невозможности и ненужности возврата старого режима), множество перебежчиков из одного лагеря в другой.
В связи с этим стоит отметить, что в отличие от насквозь порочной идеи «дня народного единства» идея ельцинского «дня примирения и согласия» была, в принципе, не так уж плоха. Праздновать предлагалось все ту же годовщину Революции, т. е. величие этой даты не подвергалось сомнению, но вместе с тем ломающие копья в спорах о событиях той эпохи призывались к более цивилизованному диалогу, к видению друг в друге оппонентов, а не врагов. Однако реальность общественно-политической атмосферы РФ конца 90-х была бесконечно далека от воплощения подобной идеи – уже тогда вовсю шел процесс вытеснения в маргинальное поле любой независимой общественной мысли и насаждения в качестве единственно официально приемлемого мировоззрения жлобско-обывательской покорности всему и вся, пока еще без примеси казенного патриотизма.

К настоящему моменту тематика данного журнала - околополитически-недофилософская - очерчена более или менее четко. Однако когда я только начинал вести ЖЖ, то довольно смутно представлял, во что он должен будет в результате превратиться. Этим и объясняется тот факт, что среди первых записей имеют место быть графоманские рассказы, смотрящиеся довольно нелепо в контексте остальных постов. Теперь от дальнейшей "публикации" подобных рассказов следовало бы с легким сердцем отказаться, тем более что и внимание-то на них обращал всего лишь один тов. baryga (за что ему выносится запоздалая благодарность).
Но с другой стороны - разве ЖЖ не существует именно для полного удовлетворения всех потребностей графоманов, и разве для достойного графомана не достаточно лишь двух внимательных и вдумчивых читателей - себя самого и Господа Бога? В связи с этим отныне в сонм существующих жж-юзеров вливается новый представитель этого славного племени - некто nazye, чьим единственным занятием будет именно сочинение подобных рассказов. Хотя, надо прямо сказать, обновляться он будет исключительно редко, даже реже, чем данный журнал. Ну и, разумеется, все мои френды будут автоматически зафренжены и nazye. Вот как-то так.

Однажды уже рассмотренного мною г-на Акопяна не нужно лишний раз представлять – недавно он прогремел на весь ЖЖ, став инициатором одновременно забавного и тошнотворного «Открытого письма в СУП». Но данный пост будет посвящен не этому пресловутому письму, а другому произведению его автора – написанной несколько ранее статье о мировоззренческой близости уголовного мира с нынешней российской оппозицией в частности и интеллигенцией (в особенности революционной) вообще.
На первый взгляд от подобных рассуждений, полных откровенных передержек и натужных параллелей можно было бы попросту отмахнуться. Особенно располагает к такой реакции личность автора статьи – апологет режима, при котором зоновская романтика пропитала всю массовую культуру, автор не одного жежешного поста, содержащего глумливо-полусерьезное восклицание «Да здравствуют бандиты , чиновники и менты!», неоднократно воспевавший фигуру Гопника, как один из столпов подлинного благородства и чести – ему ли обвинять оппонентов в приверженности блатным понятиям? Тем не менее к подобным обвинениям следует отнестись серьезно. И дело не только в том, что ни Акопян, ни натолкнувший его на эту мысльнебезызвестный Пучков-Гоблин отнюдь не оригинальны в своих суждениях, мысль о внутренней схожести интеллигентов-нонконформистов с уголовниками не раз высказывалась различными «государственниками». Проблема в том, что эти рассуждения при всей своей лживости имеют под собой реальную почву. Идеализация уголовного мира, представление о нем как о пусть извращенном, но искреннем стремлении к подлинной справедливости и бескомпромиссной борьбе с бездушно-казенным молохом государственной машины – действительно не только распространены среди интеллигентов-нонконформистов, но и имеют глубокие корни, уходящие еще в рассуждения Бакунина о «разбойнике как истинном революционере». Безоговорочно отвергая уродливо-неприглядную внешнюю форму блатной субкультуры, многие с готовностью принимают саму идею Понятий как антитезы Закону, неписанного кодекса для тех, кто жаждет подлинной правды.
( Read more... )

Скандальные результаты этого конкурса, обсуждаемые многими жж-юзерами, способны привести к множеству противоречивых выводов. Одни с восторгом, другие с горечью видят в победе Сталина свидетельство неизживаемой холопской тяги народа к твердой руке хозяина и стабильному уютному стойлу – но тот факт, что бронзовым призером стал символ революции и борьбы с угнетением, заставляет усомниться в подобном выводе. Многие говорят о полном и окончательном поражении либерально-антисоветско-западнического дискурса – для подобного утверждения есть основания, но то, что Ельцин – тот самый Ельцин, который десять лет назад имел двухпроцентный рейтинг и был проклинаем всеми и вся – смог-таки попасть в первую десятку, не позволяет принять данное утверждение безоговорочно.
Но один вывод бесспорен и очевиден – результаты конкурса знаменуют сокрушительное поражение начавшегося еще в конце 90-х и с тех пор все набирающего силу официального курса на всеобщее «примирение и согласие», слияние всего и вся в безликом сахарно-глянцевом «народном единстве», изживание всех острых идейных конфликтов, примитивизацию и попсовизацию всей общественной жизни, с помощью которых только и можно достичь всеобщего единения. Свидетельства подобной попсовизации видны повсюду – это и помпа вокруг футбольных побед, возводимых в ранг национальных праздников, и ставшие символом Дня Победы «япомнюягоржусики», которым бессмысленная полосатая ленточка заменяет подлинную память о реалиях той войны, и стиль любых акций различных «путинюгендов», непременным атрибутом которых является воинствующий антиинтеллектуализм и ужасающая примитивность под попсово-«патриотическим» соусом. В подобном посово-патриотическом русле задумывался и конкурс «имя России». Его организаторы явно ожидали увидеть победителями каких-нибудь безнадежно политкорректных персонажей вроде Пушкина-Сергия Радонежского-Гагарина, столь основательно покрытых хрестоматийным глянцем, что сквозь его толщу и не разглядишь реальных неординарных исторических личностей. Из подобного результата легко можно было бы состряпать обещанный фильм, полный слюняво-сахарного патриотизма, который пополнил бы «интеллектуальный» спектр господствующей попсы. О том, что ожидался именно такой результат, свидетельствует само оформление сайта конкурса и, особенно, биографии его участников, написанные в нарочито трешово-стебущемся стиле, отдающем каким-то камеди-клабом.
Но результат конкурса ясно продемонстрировал – ни о каком «народном единстве» не может идти и речи. Символы России – Сталин, Ленин, Николай II и Ельцин – вместе им никак не ужиться, и, значит, продолжается с прежним ожесточением война великих идей, не оставляя никаких шансов для всеобщего мирно-попсового единения.

Споры о том, следует ли понимать под термином «патриотизм» преданность собственной стране или государству, и если стране, то что, собственно, такое «страна» и чем она отличается от государства – давно и безрезультатно ведутся в различных политизированных кругах, в том числе на страницах ЖЖ. Споры эти неразрешимы прежде всего потому, что нелепа сама безусловная привязка понятия «патриотизм» к стране-государству. Разве нечасто употребляем мы выражения вроде «патриот своего города, района, школы, кафедры или факультета, предприятия, субкультуры»? Патриотизм предполагает преданность любому организованному сообществу, в том числе государству. Если же некто называет себя патриотом, не будучи предан конкретному сообществу (например, является противником государства в котором живет, но считает себя патриотом некой «страны») то он – всего лишь патриот собственной фантазии. Впрочем, к подобным людям не всегда следует относиться с пренебрежением – порой они вполне успешно воплощают свою фантазию в жизнь. Таким образом, вопрос об этической оценке понятия «патриотизм» лишен смысла – «патриотизм вообще» не хорош и не плох, все зависит от того, патриотом чего ты являешься.
Употребление термина «патриотизм» прежде всего в отношении страны-государства связано с его происхождением. Как известно, впервые слово «патриот» стало широкоупотребимым в годы Великой французской революции, когда так называли себя те, кто любил именно государство – основанную ими же свободную республику, а не абстрактную «страну», не некую внеисторическую «Францию». Нельзя не заметить, что подобный государственный патриотизм, основанный на верности выстраданным и осмысленным идеалам, коренным образом отличается от «патриотизма», проповедуемого нашими нынешними «государственниками», означающего поклонение абстрактной «родине» и покорность любым властям своей страны. Противопоставление понятий «патриотизм» и «лоялизм», имевшее место в период первых буржуазных революций – не случайный исторический казус, а вполне закономерное явление. Быть патриотом – значит прежде всего ощущать личную ответственность за объект своего патриотизма (в данном случае – государство), лоялист же всецело передоверяет эту ответственность вышестоящему руководству. Патриот, конечно, может поддерживать власть, но лишь до тех пор пока ее действия соответствуют целям и идеалам, лежащим в основе данного государства. Лоялист же бездумно исполняет любую волю власти – не потому, что разделяет ее идеи, а потому что она Власть, и этим все сказано. Разумеется, любые власти предержащие предпочли бы видеть своих подданных лоялистами, а не патриотами. Но с другой стороны, в критические моменты и государство и любое другое человеческое сообщество способно выжить лишь благодаря патриотам и власть, понимая это, вынуждена пропагандировать патриотизм. Пытаясь разрешить эту дилемму официальная государственная пропаганда всегда пытается по мере возможности замазать пропасть между лоялизмом и патриотизмом, смешать эти понятия. Исключения составляют лишь молодые революционные государства, для властей которых верность официально провозглашенному идеалу, еще не успевшему превратиться в поблекшую догму – превыше всего. Так, в ранней советской республике различие между патриотами и лоялистами было зримо и очевидно: первыми являлись идейные коммунисты, вторыми – принявшие советскую власть всевозможные «спецы» и сменовеховцы.
Завершая данный пост, следует вновь коснуться затронутого в самом начале вопроса и отметить еще один факт. Если государство при всех своих недостатках все же имеет веские основания для преданности своих граждан – официальная пропаганда патриотизма относительно честна и призывает к верности данному государству как таковому. А вот если власть видит, что оснований для патриотизма у его подданных нет решительно никаких – тут-то и идут в ход мифы о некой абстрактной, внеисторической «родине», которую-де обязан любить патриот.